Сегодня он шел к скалам. Просто потому, что давно туда не ходил, наверное, сказал себе Глорфиндель и тут же тряхнул головой, недовольный собственной слабостью. Он просто не любил скалы. Не любил… ну просто не нравилось ему там, как бы бессмысленно это ни было, поэтому и ходил туда редко — только когда легкая пелена подсознательного недовольства собой слишком уж сгущалась, и он не мог смотреть на мир спокойно, пока не докажет самому себе, что неподвластен страхам. Что он свободен.

А до скал оставалось не так уж далеко; не то чтобы это были единственные в Валиноре скалы, но те, к которым он направлялся сегодня, поднимались у самого побережья. Почему-то он был уверен, что если со скал будет видно море, то все будет в порядке.

Впрочем, шагнув из сухого сосняка на голые камни, начинавшие обрывистый путь вверх, Глорфиндель подумал не о море, и даже не об одиночестве — на скалах он оказался не один. На каменистом уступе чуть повыше расщелины, расколовшей отроги скал, виднелась невысокая коренастая фигурка, не пошевелившаяся при приближении эльфа, хотя тот не стремился скрывать свое присутствие.

Ходить по скалам Глорфиндель умел, хоть и не любил их, и очень скоро он уже поднимался на площадку, где по-прежнему неподвижно стоял гном. То, что единственный нарушитель его одиночества был гномом, Глорфиндель заметил почти сразу; и слишком редкими гостями в этой земле были гномы, чтобы он не признал Гимли, сына Глоина, даже если бы не помнил его по Имладрису.

— Здравствуй, почтенный Гимли! — негромко окликнул его Глорфиндель.

— Здравствуй, здравствуй, мастер эльф, — слегка ворчливо отозвался гном, не оборачиваясь. Проследив за его взглядом, Глорфиндель с удивлением заметил, что смотрит он на совершенно ровный участок на краю уступа. Необычного в нем не было совершенно ничего — разве что редкая для этих скал гладкость поверхности.

— Позволь спросить, — сказал он осторожно, — а что заинтересовало тебя в этом камне?

— Хм. Может, это мне как раз следует у тебя спросить про этот камень. Леголас ни о чем таком не упоминал, вроде бы, но может, у эльфов здесь это обычные дела… — Гном наконец повернулся к Глорфинделю, и лицо у него было — насколько эльф мог разобрать из-за бороды — озабоченное. Нет, вернее сказать, пожалуй, озадаченное.

— Да в чем же дело с этим камнем? — произнес Глорфиндель, ощущая, что озадаченность Гимли начинает передаваться и ему. Он присел на корточки рядом с гномом, чтобы разглядеть поверхность скалы поближе, и поспешно заложил за ухо волной упавшие в лицо волосы. Все верно, камень был как камень.… Конечно, гномы должны были разбираться в особенностях минералов лучше — но зачем тогда Гимли спрашивал о камне его?

— Чудной он. Сколько лет под землей проработал, уж расщелин я повидал — а вот чтоб расщелина сама собой сходилась, этого ни разу не было, и старейшины о таком не упоминали. Да еще так сошлась, что ни следа не осталось, глаже некуда.

— Расщелина? Здесь? — Глорфиндель удивленно оглянулся на гнома. О таком и он не слышал… дело начинало становиться интересным, подумал он, чувствуя, как приятный холодок любопытства заставляет его разум работать быстрее.

— Именно, — кивнул Гимли, очевидно, довольный проявленным интересом. — Вообще-то, скажу я тебе, мастер эльф, и не только в камне дело. Я ведь зачем сюда поднялся? Я на камни посмотреть пришел — я часто в горы да скалы здешние хожу, да вот до этих все не добирался. Далековато это от тех мест, где я поселился, а я уже не тот гном, что ходил с Девятью. Старею я. Но все же собрался наконец — а тут смотрю, лежит что-то на уступе. Чужое лежит — не камень, а рукотворный предмет. Вот мне и любопытно стало. И не зря старался — потому как это доспех был, и не простой, а гномий.

— Гномий доспех? — повторил Глорфиндель. — Точно гномий? Может, он здесь со старины остался… — предположил он, сам сомневаясь в своих словах. Слишком давний должен был быть доспех, чтобы его вот так оставили в Валиноре, да и то гномьим латам здесь тогда особо не с чего было быть. С другой стороны, с чего-то же надо было начать рассуждать, а другой гипотезы у него пока не было.

— Да какое там со старины! — усмехнулся Гимли. — Новенький он, точно тебе говорю. Пару дней назад выкован, самое большее. Да все как положено выковано — не совсем по-нашему, правда, у нас двоюродный дед мой — большой выдумщик был — кое-что поменял, но в Мории точно так и ковали, я видел. Что, у вас тут где морийские гномы есть, а я не знаю?

Глорфиндель только пожал плечами.

— Если и есть, я об этом впервые слышу. Уж наверное, если б был такой, он бы тебя нашел — здесь все рано или поздно находят родню, друзей, даже бывших соседей, особенно тех, что на кораблях приплывают. О каждом корабле сразу новости во все земли расходятся, ты уж поверь.

Конечно, подумал он про себя, неизвестный гном мог прятаться от Гимли — но с чего бы? А если не гном, то кто еще мог ковать гномьи доспехи, соблюдая не только размер, но и обычай? И, главное, зачем?

— Заинтриговал ты меня, мастер гном, — сказал он, поднимаясь на ноги. — И где же тот доспех? Я бы на него взглянул…

— Я бы и сам на него взглянул еще раз, — признался Гимли. — Уж больно работа хороша. А только я ведь не просто так начал про камень. Я только-только его осмотрел, положил обратно на камень, чтобы подумать, и тут скала разошлась, точно под ним, да и проглотила его. А потом обратно сошлась, как ничего и не бывало.

Глорфиндель слегка передернул плечами.

— Нет, — произнес он медленно, — такое у нас тоже обычно не случается. Любопытный доспех получается — появился из ниоткуда и исчез тоже в никуда…

Он зашагал по уступу, дошел до самого края и повернул назад, не глядя вниз. Стоять на одном месте не хотелось.

— Думаешь, здесь найдется след, как найти, куда он делся? — спросил он у гнома.

— Да я уж все ощупал, — признался гном. — Я тут пытался направление жил проследить, хоть понять, как эта скала трескаться должна, но все равно непорядок получается. В этом месте ей трескаться самой по себе не с чего. Разве что ударил бы кто киркой — так ведь не было здесь никого, кроме меня, а я ничего не делал. Да и кому бы вдруг вздумалось оставлять хороший доспех на камне, я тоже не пойму.

— А вот это, — сказал Глорфиндель, тряхнув головой, — мы, может, и сумеем выяснить. Из камня если ты больше ничего не выжал, то я и подавно не выжму, но принесли-то его сюда наверняка по земле — на скалах этих кузни нет.

— Нет, — кивнул Гимли. — Ну что ж, мастер эльф, ежели ты думаешь найти эту кузню, то веди.

Глорфиндель словно только и ждал этих слов; он тут же легко поспешил вниз, благо как раз в очередной раз подошел к краю уступа. На гнома он оглядывался лишь изредка. Тот, впрочем, тоже двигался на удивление резво, так что через пару минут они уже стояли там, где камни постепенно переходили в обыкновенную почву.

— Думаю, — сказал Глорфиндель, — кузня должна быть недалеко; или, если не кузня, место, где доспех хранился. Не очень это удобный груз, доспехи; они сделаны для того, чтобы их таскать на себе, а не в руках. — Не то чтобы ему часто приходилось переносить доспехи в руках; разве что пару раз возвращаться с ними в лагерь, если хозяин доспехов остался лежать в земле, а вооружение было наперечет, и его обязательно надо было забрать с собой…

— А на себе их принести только гном мог, — подхватил Гимли, — а про другого гнома в окрестностях никто не слышал — верно я тебя понимаю?

— Верно, — кивнул Глорфиндель. — Да и у гномов я не видал, чтобы они зря доспехи носили — от кого здесь защищаться? Так что искать будем в окрестностях. Лучше, конечно, чтоб это и правда кузня была — тогда мы ее заранее заметим, даже если следы потеряем.

— Должна быть кузня, — задумчиво произнес Гимли. — Говорю же тебе, доспех новый был. Такие если где и хранят день-другой, то где-то при самой кузне только.

— Ну тогда ищем кузню, — согласился Глорфиндель, вглядываясь в каменистую почву.

— Ищем-то ищем, — отозвался Гимли, — только вот в какой стороне? Я ничего такого не слыхал, когда сюда шел.

— А вот сейчас и посмотрим, — сказал Глорфиндель слегка рассеянно и двинулся вдоль границы камня и земли, чтобы не путать дело свежими следами.

Он был почти совершенно уверен, что искать надо именно эльфа — причины его действий выяснить еще оставалось, но кто еще это мог скорее всего оказаться, в мирном-то Валиноре, где сплетни о единственном гноме и парочке хоббитов разносились из одного поселения в другое? Эльф-то как раз и мог ходить куда угодно, не привлекая ничьего внимания, и селиться где угодно, даже в этих глухих местах, где никогда не было поселений.

Аданы, помнится, говорили, что искать эльфа в лесу бесполезно. Они, конечно, ошибались — нужно было просто знать, что ищешь. Место, где вышел из леса он сам, Глорфиндель нашел почти мгновенно — трава чуть примята, да и по веткам заметно, что их раздвигали наружу. Он пошел дальше; гном, судя по звуку шагов, двигался за ним, но вопросов не задавал.

— А ты вот здесь вышел, — нарушил наконец молчание Глорфиндель, не столько спрашивая, сколько утверждая. Они добрались до места, где лес слегка расступался, и вдаль, в глубину его, уходила довольно широкая тропинка. Почва на ней была более утоптанная, чем в лесу, но гном все же оставил следы, в одном месте сдвинув нависавшие над тропой ветки пониже, чем это сделал бы эльф. Да и потом, насколько он знал гномов, любой из них предпочел бы утоптанную тропу чаще леса.

— Точно, — удивленно согласился гном. — Я еще обрадовался, что тропа удобная — я, конечно, по лесам в свое время набегался, но по мне так твердая дорога всегда лучше.

Глорфиндель кивнул. Можно было, конечно, предположить, что неизвестный тоже пришел по тропе, а гном затоптал его следы.… Нет. Если бы тропа вела мимо кузни, Гимли бы наверняка ее заметил. Глорфиндель тронулся дальше, а Гимли за ним.

В конце концов, найти след оказалось не так уж сложно: когда они дошли до пологого выступа скал в сторону леса, стали заметны погнутые веточки на опушке. Если руки у эльфа были заняты грузом, то он вполне мог не заметить, какой след оставляет за собой, хотя непонятно, почему он не поправил ветки, когда шел обратно. Что-то у него, должно быть, было на душе… если это вообще был след того, кого они искали. Но проверить его определенно стоило — не так уж часто в эту сторону кто-то ходил.

— Думаю, нам сюда, — сказал Глорфиндель.

— Сюда так сюда, — отозвался гном. — Раз уж ты мои следы на тропе заметил…
Они сошли к опушке и свернули в лес. Глорфинделю не доводилось раньше ходить по лесам с гномами, и хотя он не ожидал, что Гимли, как гномы из анекдотов, будет все сносить на своем пути — ходил же он с Девятью, — эльф все же удивился, как с ним было легко. Ступал гном тяжело, но осторожно, ветки раздвигал или обходил, и дышал не так уж шумно. А главное, он молчал. Не то чтобы след был таким уж малозаметным, чтобы Глорфиндель боялся от него отвлекаться, но слишком уж много мыслей, версий и гипотез кружилось у него в голове, чтобы он был в состоянии уделять должное внимание собеседнику.

Цель их путешествия первым обнаружил Гимли.

— Металлом пахнет, — сказал он внезапно, и Глорфиндель остановился.

— Правда? — Он тоже принюхался. — Мне не пахнет, а я в кузнях бывал.

— Правда. Еще слабо пахнет, но уж поверь мне, здесь, в Валиноре вашем, такие запахи редко встречаются. Как там твой след, куда он ведет?

— Пока прямо, — сказал Глорфиндель, — но дальше, кажется, с уклоном влево.

— Ну так и пошли туда, — нетерпеливо отозвался Гимли, — недалеко уже осталось.

* * * * *

Оставалось им и правда недалеко; к кузне, уютно устроившейся на поляне возле леса, они подошли минут через пять, Гимли наравне с Глорфинделем — он нагнал эльфа сразу после того, как учуял запах металла, и дальше шел рядом. Снаружи никого видно не было, и они двинулись ко входу; но окликнуть хозяина не потребовалось — он вышел на крыльцо сам.

Посмотрев в лицо эльфу, которого последний раз видел почти мальчишкой, много веков назад в Средиземье, Глорфиндель сам не смог бы сказать, мелькала у него такая версия заранее или нет, но теперь все казалось совершенно естественным. Ну кого еще они могли обнаружить в этой кузне?

— Здравствуй, Келебримбор, — сказал Глорфиндель негромко.

Эльф помолчал.

— Здравствуй, Глорфиндель, — сказал он наконец, когда глаза его уже скользили к спутнику Глорфинделя. — Здравствуй и ты, почтенный мастер гном, — добавил он чуть хрипловатым голосом. — Давно я не видал никого из вашего народа.

— Гимли я, — сказал гном веско. — Гимли, сын Глоина, из Одинокой Горы. Так это ты, почтеннейший, сковал тот доспех?

Глорфиндель вздохнул. Он-то собирался подойти к вопросу осторожно, но явно недооценил любопытства гнома и его тоски по сородичам.

— Я, — ответил Келебримбор просто. — Не зайдете ли в дом? Ни к чему разговаривать на пороге.

* * * * *

— И что же было дальше? — спросил Олорин, когда Глорфиндель замолчал.

— Дальше он напоил нас чаем, — улыбнулся Глорфиндель. — Хотя, знаешь, у меня все время не проходило ощущение, что чаем он поит Гимли, а я так, случайный свидетель. Даже, пожалуй, невидимый свидетель.

— Поделом тебе, — с усмешкой заметил Олорин. — Ты же сам вечно жалуешься, что на тебя обращают слишком много внимания.

— Да нет, — Глорфиндель серьезно покачал головой, — просто разговор был какой-то… слишком личный. Не для меня. Потому я и ушел скоро. Он ведь почти сразу начал рассказывать про того своего друга, Нарви — Гимли даже спросить ничего не успел.

— А Гимли хоть слышал про Нарви? — поинтересовался Олорин.

— Не знаю. Что-то мог слышать, наверное, но вряд ли так, как об этом может рассказать Келебримбор. Он ведь от тоски этот доспех сковал, и это не в первый раз. Его Нарви научил их ковать… Вот он и делает их в память о Нарви, а потом уносит.

Они помолчали немного. Глорфиндель задумчиво постукивал пальцами по простому деревянному столу, за которым они сидели — чего только стоило в свое время уговорить местных мастеров обойтись без изощренной резьбы! — и вспоминал одинокую кузню у леса и гнома, слушавшего рассказ о воротах Мории. Олорин крутил в руках кружку с недопитым чаем; пожалуй, только своей майярской природе он был обязан тем, что чай так и не пролился. Наконец он решительно поставил кружку и встал. Глорфиндель проследил за ним взглядом, пока майя, побродив по комнате, не остановился у него за спиной, и улыбнулся про себя. И дня не проходило без того, чтобы Олорин не попытался призвать к порядку его непослушную гриву, и эльф давно подозревал, что дело тут было не только в аккуратности майи.

— Одного только я не понял, — признался он в конце концов, закрыв глаза и сосредоточившись на знакомых движениях ласковых пальцев в его волосах, — что все-таки случилось с доспехом потом? Каким образом камень разошелся и снова сошелся?

Смех Олорина теплым ветерком зашевелил ему волосы.

— Ну, это как раз загадка нехитрая. Чтобы Ауле да не обратил внимания на оставленный на скале гномий доспех, такого быть не могло. Наверняка он его к себе забрал, посмотреть. А то и передать по назначению. Если кто и знает, куда отправляются гномы после смерти, то только он.

— А, ну тогда ладно, — удовлетворенно вздохнул Глорфиндель. — Тогда все в порядке.

Они явно никуда не спешили, ласково отводя в сторону встававшие на пути ветки, иногда останавливаясь под деревом, когда разговор особенно увлекал их.

А разговор у них был такой же бесцельный, как и сама прогулка — просто встретились старые друзья, вот и наслаждались как вольным безумием лесной природы, так и самой возможностью поговорить друг с другом. И неудивительно, что почти каждая фраза начиналась со слов «А помнишь…»

— А помнишь, как мы бродили тогда, перед отплытием? Это ведь было где-то здесь, верно? — спросил первый.

— Пожалуй, — усмехнулся второй, — хотя не поручусь, что точно именно здесь, а не где-то неподалеку. Отвык я, знаешь ли, присматриваться к лесам — приходилось все больше за людьми наблюдать.

— Или за хоббитами, — услужливо подсказал его собеседник.

— И за хоббитами тоже. — Он улыбнулся. — Не самое скучное зрелище на свете. Веселый народец эти хоббиты…

— Что верно, то верно, но и проблем с ними хватало. Помню, когда Бильбо Бэггинс пришел жить в Имладрис — ты как раз тогда был в отъезде, кажется, — ну и задал он нам задачку…

— Что за задачку? Ну-ка, Глорфиндель, этого ты мне, кажется, не рассказывал.

— Да неужели? — картинно изумился Глорфиндель. — А я-то думал, что рассказывал. Уж твои-то истории на обратном пути в Аман я точно все наизусть выучил. Эру свидетель, Олорин, я даже испугался — решил, ты слишком вжился в образ и так теперь и останешься стариком наподобие человеческих.

Олорин фыркнул и растрепал золотую гриву Глорфинделя, уронив густую прядь завесой на лицо эльфа.

— Нашел чего пугаться, — сказал он, укоризненно покачав головой жестом, и в самом деле более уместным для седого старца. — Лучше давай рассказывай, чем это вас старина Бильбо так озадачил.

— Да нет, на самом деле задачка оказалась несложной, — сказал Глорфиндель, улыбаясь. — Просто недоразумение; но поначалу-то пошли разговоры о злоумышленнике. Видишь ли, когда Бильбо к нам пришел, Линдель как раз была в отъезде, навещала родных. Ты Линдель-то помнишь?

Олорин наморщил было лоб, изображая напряженную работу памяти, но, встретив взгляд Глорфинделя, убрал гримасу.

— Надо же как остаются привычки… — вздохнул он. — А Линдель я помню — она в кухне работала, верно?

— Не просто работала — на ней там все, можно сказать, держалось. Она заведовала всеми кухонными кладовыми, и не будь ее, весь Имладрис бы голодал. Во всяком случае, так Эрестор говорил — он-то на нее нарадоваться не мог. Если верить Эрестору, эльфы с таким чувством долга и вниманием к мелочам рождаются раз в эпоху. Я ему верю, потому как если в эту эпоху такой Линдель уродилась, то в предыдущую эпоху как раз сам Эрестор.

Олорин слегка усмехнулся.

— Старый добрый Эрестор…

— Знаешь, он прибыл на последнем корабле и уже вовсю взялся за устройство хозяйства Элронда, — сказал Глорфиндель. — По-моему, он совершенно счастлив. Это воинам в Амане нет дела; для организаторов работа всегда найдется.

Олорин слегка сжал плечо своего спутника, но вслух сказал только:

— Ну так при чем тут Линдель?

— А видишь ли, без нее в кладовых никто толком за порядком не следил. Она-то это знала, конечно — она никогда не рассчитывала, что другие будут так же дотошны, как она, поэтому каждый раз как возвращалась от родителей, первым делом проводила в кладовых инвентаризацию. Ну а потом уже, как обычно, каждый день сверяла содержимое со списком. Вот и тогда она приехала, провела свою инвентаризацию и дела пошли своим ходом. То есть почти своим ходом. Я заметил, конечно, что на кухне все ходят какие-то раздраженные, но особого внимания этому не уделил.

— Что, служанки перестали тебе улыбаться? — усмехнулся Олорин.

— Именно. Иначе я бы ничего и не заметил — ты же меня знаешь.

Олорин его знал, и даже очень хорошо. Златовласый воин обращал на себя внимание присутствующих, куда бы он ни приходил, и, возможно, именно поэтому он научился сводить к шутке любые свои способности. А Олорин привык ему подыгрывать в этом, как Глорфиндель часто позволял ему изображать эксцентричного старого волшебника. Но может быть, в Амане настало время не только истари вернуться к своей истинной сути…

Впрочем, этот разговор лучше было отложить до другого раза. Линдель он и правда неплохо помнил, и ему любопытно было узнать, как она пересеклась с Бильбо.

— Ну вот, — продолжил тем временем Глорфиндель, — а дня через три ко мне с утра зашел Эрестор. Его, оказывается, разбудили служанки и потащили в кладовую свидетелем.

— Свидетелем чего? — полюбопытствовал Олорин.

— Следов. Таинственных. Оказывается, из кладовой уже три дня пропадали продукты — пироги, в основном, сосиски, котлеты… Линдель это в первый же вечер заметила и решила, что это в кухне кто-то подъедает. Она, конечно, начала дознаваться, кто — потому они все такие дерганые и ходили. А в тот день с утра они не только не досчитались пары кусков яблочного пирога, но на пороге кладовой еще и остались таинственные следы. Вот служанки и притащили Эрестора смотреть — вон, мол, вор, а Линдель зря порочит честных эльфийских девушек.

Олорин представил себе Эрестора, которого кучка взбудораженных девиц прямо из постели потащила в кладовые, и ухмыльнулся.

— И что же это были за следы? — спросил он.

— Очень, очень загадочные, — заявил Глорфиндель мрачным и торжественным тоном. — На следы животного они не походили, и на следы обутой ноги тоже, но и босых следов таких никто еще никогда в Имладрисе не видел…

— И что, — поинтересовался Олорин, с трудом сдерживая смех, — Эрестора тоже изумили эти загадочные следы?

— Именно, — Глорфиндель с энтузиазмом кивнул, и волосы почти совсем закрыли ему лицо, так что ему пришлось мотнуть головой, отбрасывая их назад.

Олорин вздохнул.

— Дай я тебе заплету — сил моих нет на это смотреть.

Глорфиндель слегка смущенно пожал плечами и наклонил голову, чтобы Олорину было удобнее заняться делом. Пока ловкие пальцы истари распутывали и переплетали золотистые пряди, эльф продолжил.

— Эрестор сделал то, что делал всегда, когда не знал, как решить какую-то проблему в Имладрисе.

— Позвал тебя, — предположил Олорин.

— Верно. Я-то побродил свое вокруг Шира, и следы я узнал, но меня они тоже слегка озадачили, и сразу по нескольким причинам. Что хоббиты умеют ходить почти так же легко, как и эльфы, я знал. Но вот во что Бильбо такое вляпался, что оставил следы, я не мог догадаться. Да и почему он, собственно, украдкой таскал еду из кладовых? В общем, я решил попробовать пройти по следу, хотя в самой кухне он и был сильно смазан. И знаешь, никогда еще я не ходил по следу в такой компании — за мной шествовал Эрестор в халате, потом Линдель со списком содержимого кладовой и большим карандашом, а за ней служанки, не переставая галдеть о своей невиновности. Их-то, слава Эру, Эрестор в конце концов заставил замолчать, но когда мы наткнулись в коридоре на пару стражников, те все равно чуть не умерли со смеху.

— Жаль, я этого не видел, — сказал Олорин, заправляя законченную косичку за ухо Глорфинделя.

— Ты немного потерял, — сказал эльф, поворачиваясь к нему с улыбкой. — А если тебе так хочется надо мной посмеяться, можешь сделать это прямо сейчас.

— Не обязательно именно посмеяться, — ответил Олорин и наклонил голову вбок, рассматривая продукт своего парикмахерского искусства. — Ну, думаю, так сойдет. Заставить твою гриву вести себя прилично — это подвиг под силу не всякому.

— Вот и хорошо тогда, что у меня есть свой собственный парикмахер необычайного могущества, — легко отозвался Глорфиндель. — Так на чем я остановился?

— На том, что ты пошел по следу.

— Ах да, верно. Это оказалось не так и сложно — я проверил все выходы из кухни и в одном, каком-то темном коридорчике, который я раньше и не замечал, нашел такой же след. А за углом у выхода в сад мы нашли и опрокинутую бутыль, из которой натекла какая-то густая жижа — судя по всему, в нее Бильбо и вступил; ночью ее заметить для него было бы трудно.

— А где же оказался сам Бильбо?

— Неподалеку. Когда мы вышли в сад, со следами стало еще проще. От пары служанок избавилась Линдель — послала их убирать то, что натекло из бутыли. Оказывается, это было какое-то замечательное средство для отмывания жира с котлов. Но все равно на Элронда мы наткнулись довольно большой компанией.

— На Элронда? — Олорин рассмеялся. — Представляю, как он отреагировал.

— Именно. Он хоть и мягкий да ласковый, но суматохи в доме не любит — недаром он поставил следить за порядком в Имладрисе Эрестора. Элронд, между прочим, как раз сидел в саду и разговаривал с Бильбо. И оба они ели яблочный пирог.

— Элронд как таинственный вор? Неплохо!

— Ну, пирог все-таки Бильбо принес, и угостил Элронда. Оказалось, что Бильбо у нас не спится, вот он и бродит по ночам и рано утром. А брать из кладовки еду, когда захочет, ему Элронд с самого начала разрешил.

— А Эрестору и Линдель он, конечно, об этом не сказал, — заметил Олорин.

— Да честно говоря, мне бы и самому на его месте в голову не пришло их предупредить, — признался Глорфиндель.

— Пришло бы, — с уверенностью сказал Олорин. — Я с тобой достаточно путешествовал. У тебя, знаешь ли, куда более приземленный стиль командования — ты во все вопросы сам влезаешь.

— Ну да, — усмехнулся Глорфиндель, — ты хочешь сказать, что Элронд вождь, а я как был капитаном, так им и остался, что в Гондолине, что в Имладрисе.

Олорин вздохнул.

— Что-то в этом роде. И другого такого капитана уж точно больше не найти.

— Да ладно тебе! А как же Экте…

Тут Олорин понял, что в таком духе разговор может продолжаться до бесконечности, и заставил Глорфинделя замолчать единственным способом, который срабатывал всегда.

Заночевали они под тем же самым дубом, под которым остановились поговорить днем.

We noticed it much later, when on the side of our main road the ice started moving. Suddenly Idril cried out. Turgon ran to the sound of her voice. I followed.

What we saw almost made me freeze. The moving surface shifted the great blocks of ice and the whole area quickly turned into a deadly trap. Heavy lumps of ice began falling down on the frozen ground already covered by a web of tiny cracks. Some of these started to widen, opening the still dark water underneath.

And in the middle of this chaos were two pale golden-haired figures that could be seen clearly only on the background of black water – Elenwe and Idril. The girl cried, tugging her mother’s hand, trying to find something for them to cling to. But
Elenwe’s movements were painfully slow. It seemed that she did not care what was going on around her. The crack widened again and they started slipping down. Turgon cried out and tried to run there, but we held him back. Two young elves
started a slow and careful approach without almost any hope to get there in time.

Elenwe and Idril were already falling into the darkness when the water itself rose. Flailing her hands desperately, Idril managed to cling to an overhanging block and stayed there long enough for the rescuers to reach her.

But Elenwe did not move. A spot of gold and white on the black of the water, she sank back with the sudden wave, and the surface was calm and unbroken again. Of Elenwe there was no trace.

Turgon did not want to believe. He stayed there. He called her. He sang her favourite songs. There was no answer from the freezing water. Turgon did
not even notice when the crack started to close. We wanted to drag him away, but did not dare to come closer. He seemed as cold and unreachable as the dark water where Elenwe finally found rest.

At last he stood up, looked at the small patch of water still seen through the ice and went off. Somebody called him, and he looked back with unseeing eyes. «Let’s go! Let’s hurry!» he said. «Our kinfolk waits for us in Arda, do they not?» Then he turned away again and went straight ahead.

I sent Idril to stop him. She ran after her father, crying, asking him to wait. I looked around. The same ice everywhere. Mountains and rocks of ice and clear patches in between. Not much to remember the place, now that the cracks were closed again. Elenwe was not the first to die, and all we had to remember our dead by was ice. Empty ice.

We had to almost run to catch up with Turgon. «What are you doing, brother?» I asked him. «Too many of our people died on ice. Will you make more of them drop down because of your hurry?»

He looked at me and smiled. «We will stay as we are,» he said. «Nobody else will die, and we will all hurry to Arda where our kin is.» And I saw the reflection of the fire in his eyes, the fire kindled from the white ships of Alqualonde far ahead over all this ice. But there was no warmth in that fire.

I started forgetting about warmth though. Light from the Trees, warmth of out homes, all seemed unreal. Long past.

And it was truly past, even if we could never really forget. The Trees died. Our homes were far behind. There was only ice, endless clear ice. Nowhere to rest. Nowhere to hide.

I wanted to hide. Hide from tiredness in the faces of our people. From the look in Aredhel’s eyes, longing for the freedom of the forests. From Turgon’s strained voice, urging everyone to move faster, only becoming softer when talking to Idril. But most of all I wanted to hide from myself.

Only there was no hiding. My soul managed to become as empty and clear as the ice of Helcaraxe. I saw my own anger and pain reflected in this clarity. At times it was no less than Turgon’s, though I cannot claim such losses as his. How could that happen? How could they leave us?

And I still see reproach in Turgon’s eyes. He never said anything, but it’s there. I see it. «It was you,» his eyes say. «*You* insisted on going. *You* persuaded father and many others. You. You. We wouldn’t be there if not for you, though you
claim to dislike Feanor.»

I do dislike him. These ice fields are so barren – even Maglor, I’m sure, would find here nothing to sing about. Not that I’ll be able to ask him any time soon. So I hide from this emptiness in the flimsy haven of my own soul, asking myself endless
questions, examining everything I’ve ever believed in. And I still find Feanor too stubborn, arrogant and conceited to like. But is liking or disliking one particular elf the right reason for deciding the fate of our people?

Maybe it is. Maybe we started the journey for some other reasons, be it distrusting the Valar or looking for new lands to take as our own. But why do we go on? Right now I cannot think about any distant lands. All my world is Helcaraxe, endless ice and the distant fire still burning in my memory.

I won’t forget the moment I saw this fire. None of us will; but I think I was the last one to understand. To believe it really happened. «They aren’t coming back for us,» Turgon said. «Do you hear me, Fingon? They aren’t coming back!». And I just looked at him, unable to comprehend his words. He was yelling, I noticed detachedly. Why was he yelling?

Even after I understood, I could not think about it. Right. There’s a fire ahead. They aren’t coming back. He isn’t coming. Why? Where is he? Where is Maedhros?

I used to love the fire. Flames made me think of him. There’s a moment when a flame has the exact coppery tint of Maedhros’s hair. He was always close then. Since we were children he came every day, or I went to see him. Often I found him in his grandfather’s smithy, staring into the flames in fascination, watching Mahtan work. And I watched him, standing in the doorway, afraid to call him. He seemed a part of the flames, a visitor out of this fiery eternal dance who could disappear again if I made a sudden move. Then, of course, he turned and smiled, seeing me there. Off we went, and I had no need of any other fire when he was there.

And now there’s only ice around. Fire became a memory. A bad memory. Why didn’t Maedhros become a bad memory too? How can my soul keep him separate
from all this?

I think now that for a long time after we saw that fire Turgon looked at me with pity. Back then I only noticed he looked strange, as if he wanted to tell me something but always changed his mind. Maybe he pitied me for believing. For still wanting to follow.

It doesn’t really matter now. Turgon tries to look straight ahead only, and doesn’t say anything. Why imagine what he wanted to say? Why invent answers? When I look clearly into my soul, though, I know that I do not argue with Turgon but with myself.

Do I blame myself? I suppose I do. How could I not blame myself, looking into the tired faces of my friends, seeing Turgon’s determined gaze. But I do not blame him. I cannot.

He is the last bright flame in my soul, much brighter than the fires ahead, the fires of betrayal. I am able to forget about these because the flame of memory still burns in me. It keeps me warm among all this ice, not letting me become ice
too. It reminds me that I am still alive.

Особенно в последнее время. Тринадцать отрядов, двенадцать лейтенантов и теперь уже только десять капитанов, а укомплектованы отряды по-прежнему полным составом. Шинигами по-прежнему отправляются на задания, Сейретеи постепенно восстанавливается, и все это сопровождается отчетностью, справками, запросами на поставку снаряжения… Кто, спрашивается, должен всем этим заниматься?

Десять капитанов. Вроде бы раскидать работу остальных трех не так уж сложно.… Только вот первый отряд и так вел общеадминистративную работу по всему Готей-13. У четвертого отряда тоже хватало дел — на них легла основная нагрузка по восстановительным работам в дополнение к обычной медицинской рутине. Двенадцатый отряд дополнительные поручения просто не принимал, а настаивать на чем-то в разговоре с капитаном Куроцучи ни один курьер не решался. Это уже семь.

Бумаги, попадавшие на стол капитану одиннадцатого, никто, как правило, больше уже никогда не видел; данные по одиннадцатому давно уже велись приблизительно, но кидать в эту бездну дополнительные бумаги никто не решался. Это шесть.

И на шестерых можно было бы раскидать дополнительную работу, подумал Бьякуя мрачно, зачем-то записывая все эти подсчеты на бумажке. Если бы в мире все было спокойно. А так… капитаны восьмого и тринадцатого отрядов занимались своими загадочными делами, о которых Бьякуя только иногда слышал кое-что от Рукии — сестра теперь старалась даже пребывая на задании хотя бы раз в неделю заходить в гости, и они вели осторожные и церемонные разговоры, иногда до боли напоминавшие ему первые недели знакомства с Хисаной.

Это четыре. А Сой Фон, похоже, была у этих двоих связной с Урахарой — странно, Бьякуе помнилось, что Сой Фон раньше Урахару переносила очень плохо. Ну а капитану десятого как младшему выпадало оперативное дежурство… Получалось двое — он и Комамура.

Бьякуя снял шарф, аккуратно сложил его, повесил на ширму и, убедившись, что дверь закрыта, сладко-сладко потянулся. В последнее время он начинал завидовать Хитсугае. Бьякуя еще помнил, как на оперативные ситуации, требовавшие офицера капитанского уровня, направляли его (ну, через раз, но об этом вспоминать было незачем). Поначалу ему это нравилось настолько, что он сам себя стеснялся: законный повод оторваться от рутины, а заодно и шанс что-то сделать. Показать себя. Испытать себя.

Постепенно, конечно, он все больше стал себя ограничивать: даже если посылали капитана, младшие шинигами на месте часто неплохо справлялись сами. Им, похоже, хватало знания, что в случае чего их поддержат. Так, конечно, было лучше. Достойнее. Честь Кучики, честь его отряда и честь его меча требовали, чтобы он не хватался без разбору за любое дело, не демонстрировал себя при любом случае. Чтобы он ждал достойного противника.

Только вот отправляться на задания стало скучновато; его начало раздражать, когда вызов отрывал от намеченных дел, и он стал ценить, что делит оперативное дежурство с другим. А потом в десятом появился новый капитан и эта проблема исчезла.

И только сейчас, после всех встрясок, изменивших его распорядок жизни за последние два месяца, Кучики Бьякуя подумал о том, что хорошо бы сейчас прозвучал вызов и открылись ворота…

Но слишком долго предаваться мечтаниям бесполезно. Бьякуя еще раз потянулся, снова надел шарф, привычно расправив складки, и уселся за стол, придвинув к себе новую пачку документов — запросы из третьего отряда на медицинское обследование.

У него, во всяком случае, именно так и получалось пятьдесят четыре года подряд — до самой безусловно преждевременной смерти. И хотя погибнуть в грязевой лавине, впервые за девятнадцать лет согласившись отправиться в дорогу, было нелепо, путешествие, в конце концов, планировал не он. Все, что планировал Кийоши-сан, старший повар дайме, проходило так, как должно было проходить.

А вот потом все опять оказалось в его руках, и дальнейшие сто сорок два года после смерти Кийоши-сан опять прожил как надо.

Ну хорошо, сто сорок один год и семь месяцев. Пять месяцев ему потребовалось, чтобы осмотреться и удивиться обществу, которое не ело. Так не годилось, решил Кийоши-сан. Еда есть всегда, и повара тоже нужны всегда.

Через девять дней после этого его решения приятная во всех отношениях обитательница Третьего района Руконгаи, давшая ему приют на все это время, разбудила его в страшном волнении.

— Там… там… одевайтесь скорее, Кийоши-сан.

Он удивился. Впрочем, удивление его длилось недолго: до тех пор, пока он не узнал, что его вызывает к себе глава уважаемого в этих местах клана Кучики, который прослышал о нем и решил нанять себе повара.

Так, разумеется, и должно было быть, думал с удовлетворением Кийоши-сан, прощаясь со своей любезной хозяйкой (и обещая навещать ее в выходные дни. Когда Майко-сан не волновалась, она и вправду была очень мила, а волновалась она редко).

С тех самых пор Такизава Кийоши воцарился на кухне старинного дома Кучики, и ни разу об этом не пожалел. Все остальные слуги, конечно, работали там куда дольше его, но они никогда не слышали, чтобы Кучики-сама специально приглашал кого-нибудь на работу, и с первого дня прониклись к нему должным уважением. А слуг в доме Кучики подбирать умели: все как на подбор были послушные, толковые и опрятные. Кучики-сама любил порядок, надо признать, куда больше дайме (временами Кийоши-сан задумывался, а что стало с дайме после смерти. Впрочем, особенно размышлять ему было некогда. Супруга Кучики-сама любила устраивать приемы для лучших семей Сейретеи, и работы на кухне хватало).

Постепенно, хоть Кийоши-сан и не откровенничал со слугами, а уж тем более с хозяевами, он неплохо познакомился со всеми обитателями дома. Тем не менее, когда через два года после смерти своей супруги скончался и Кучики-сама, каким-то образом оказалось, что о молодом Кучики-сама он не знает почти ничего.

Это было неправильно. За важными особами следовало наблюдать, чтобы получить возможность предсказывать ход грядущих событий, это Кийоши-сан усвоил еще в том, почти уже забытом существовании в мире живых.

Поэтому Кийоши-сан стал наблюдать за молодым Кучики-сама. Это решение он принял очень вовремя, потому что работы у него стало куда меньше. Нет, выгонять его, разумеется, никто не собирался, но приемов устраивать молодой Кучики-сама не любил, и вообще почти не обращал внимания на то, что ест. Кийоши-сан это весьма огорчало, потому что во всех остальных отношениях молодой Кучики-сама был, безусловно, весьма почтенным господином и достойным главой клана. Он никогда не повышал голоса, умел доверять подчиненным делать их работу и не только не нарушал установленного распорядка жизни в доме, но и неизменно вносил в него спокойную изысканность. Ах, если бы он еще и ценил усилия Кийоши-сан!

Многие в доме скучали по прежним пышным приемам (кроме садовника, который слишком тревожился, когда молодые гости веселились в саду); поэтому когда до слуг и домочадцев дошла весть о том, что молодой Кучики-сама женится, было много разговоров о том, что вот теперь-то все наконец пойдет по-прежнему. Кийоши-сан, разумеется, разговоров не поощрял, но прислушивался, а про себя придумывал меню для приемов молодой хозяйки и вспоминал самые удачные рецепты сластей. Женщины любят сладкое.

Действительно, сладкое Хисана-сама любила, это было заметно опытному глазу. А вот заказывать его она все же боялась. Еще она вздрагивала, когда ее называли «Хисана-сама» и не умела выбирать меню. Услышав в четвертый раз подряд «Как вам покажется лучше, Кийоши-сан» в ответ на предложенные ей варианты меню, Такизава Кийоши понял, что приемов, скорее всего, не будет.

Меню-то он, разумеется, мог выбрать и сам. Не в этом было дело.

А сладкое он стал готовить по собственной воле. Просто так, на всякий случай. Одно время он, правда, побаивался, что Кучики-сама, который всегда обращал внимание на мелочи, отчитает его за расход продуктов на незаказанные блюда; но как-то днем, зайдя на минуту в кухню, где на столе стояла корзинка свежевыпеченных сладких пирожков, Кучики-сама с минуту стоял и смотрел на нее, а потом сказал негромко:

— Приготовьте на завтра яблок в карамели, Кийоши-сан.

И хотя ел Кучики-сама все так же мало (и почти всегда один и тот же набор самых острых блюд), Кийоши-сан все равно за него радовался.

Только радоваться пришлось недолго; вскоре Хисана-сама почти перестала есть, даже сладкое, и улыбаться слугам тоже перестала, а потом Кучики-сама однажды не пошел утром в расположение своего отряда — ну где это видано, для молодого-то командира, — и целый месяц туда не ходил.

А потом готовить в доме стали еще меньше.

Девочка появилась, кажется, через год; потом Кийоши-сан часто казалось, что она была здесь всегда. Ханако-сан, экономка, прибежала к нему рассказать, до чего молодая госпожа похожа на покойную госпожу, но самому Кийоши-сан, когда он ее увидел, так не показалось. Хисана-сама мышкой проходила по собственному дому, а вот Рукия-сама… Нет, она была так же тиха, и так же опускала взор при встрече с Кучики-сама, но Кийоши-сан она напоминала младшую сестру жены дайме, которая (слуги-то знали) пользовалась своей незаметностью, чтобы бегать к стражникам да учиться тайком фехтованию. Хорошо, что Рукия-сама появилась, подумал Кийоши-сан и сам устыдился своим мыслям — ему ли брать на себя одобрение или неодобрение поступкам главы клана и его близких. А вот карамели сварить, пожалуй, следовало.

Так они и жили; Кучики-сама выбирал меню сам, Рукия-сама бегала на кухню за карамелью, а слуги шептались. О том, женится ли еще Кучики-сама. О том, в каких родах найдутся подходящие женихи для дочери Кучики (пусть даже приемной). Распустились слуги, а Кучики-сама был теперь слишком занят делами, чтобы их приструнить.

И почти ничего не ел (Рукия-сама хоть карамелью отъедалась); Кийоши-сан как-то и привык, и внимания не обращал. А потом господина больше двух недель не было дома, пока его не принесли на носилках, и строгая как старшая мико женщина в таком же плаще, как у господина, сказала, что Кучики-тайчо надо побольше отдыхать и побольше есть. Кийоши-сан взглянул на господина, понял, что он весь белый, и послал двух младших служанок на рынок немедленно.

Давно в доме столько не готовили. Кучики-сама, правда, только моргнул на Кийоши-сан, когда тот пришел докладывать о новом меню, но сидевшая тут же Рукия-сама энергично закивала и сказала, что все совершенно правильно. Кийоши-сан тихо удалился.

Нет, много есть после всего этого Кучики-сама не стал, но перемены в доме все равно начались. Меню иногда стала выбирать Рукия-сама; а потом она еще и стала рассказывать ему о том, как сейчас готовят в мире живых (пробовать это на своей кухне он, впрочем, не рискнул). В дом стали заходить гости, чаще всего из офицеров, что служили с Кучики-сама; и хотя до прежних приемов этим визитам было далеко, ели гости много и с аппетитом, а уж рыжий лейтенант Кучики-сама вообще словно здесь поселился — пожалуй, за все десятилетия службы у Кучики Кийоши-сан столько не готовил терияки, как за эти несколько месяцев.

Да, на кухне теперь было не до болтовни, и когда третья служанка шепотом спросила у поваренка, правда ли, что в этом году будет прием в честь Рукии-сама, Кийоши-сан хватило одного взгляда, чтобы заставить ее замолчать. Прием приемом, а если в дом Кучики сегодня заглянут гости, без еды они остаться не могут. Все будет так, как должно быть.

Вставлять ли картинку? Попробую закачать картинку и заодно
вставить more тэг.

…. нет, что-то закачка виснет.

To be continued.